Я гремел в дверь 37 минут. Думал, вахтёр заснул, а двери двойные, он не слышит. Как потом оказалось, он отлично видел нас – двери-то стеклянные, – но не желал впускать среди ночи. А ведь домой не запрещено возвращаться в любое время. Общежитие – по закону такой же дом.

Наконец я спросил у подруги, нет ли какого-нибудь ключа. Она дала от своей комнаты. Он подошёл.

Вахтёр, раз я справился с первой дверью, сам отпер вторую.

Со всей накопившейся злостью я сказал ему несколько слов. Жаль, воспитание у меня плохое – книжное. Нет, чтобы выразиться через общеизвестные понятия вроде матери. А я обругал: бурбон! И потом интеллигенция ещё сетует, что народ её не понимает…

Когда я уходил, старик что-то кричал вслед. Обернувшись, я топнул:

– А ну!

Он брякнул дверью и быстро-быстро завертел ключом в замке.

Я добежал до своего общежития, поспал часа три и наутро проделал тот же путь до института. После занятий вернулся к себе.

Войдя в общежитие, я увидел злорадно улыбавшуюся вахтёршу. Она поступила на эту работу недавно и ещё не разобралась, кто какой. Я при ней как-то раз нелестно отозвался о коменданте. Тот был сукин сын, каждый год после получения дипломов выпускники били ему морду. Вахтёрша объявила:

– Из милиции звонили! Ты чего обзывался – фургон! Сказали, если ты ещё раз… то тебя...

Ничего себе. Старик уже заявил на меня. А я всего-то ногой топнул.

Так всё замечательно было… По учёбе я в числе первых. Постоянно ездил с выступлениями, читал свои стихи, выпускались пригласительные билеты с моим именем. Незадолго до того на доске приказов висела газета с портретом. Факультетские вечера только я и вёл. А теперь и в своём общежитии нехорош, и в другое не пустят.

Я направился в милицию: в чём дело, что я такого натворил? Но там, видно, поняли: раз человек сам обращается, то не виноват. Да у меня на лбу написано, что не хулиган. Говорю – скажите хоть, кто звонил. Не отвечают. Ну, кто дежурил-то, спрашиваю. Молчат. Может, опасались подвести товарища, который неправильно поступил.